arkhangelsky (arkhangelsky) wrote,
arkhangelsky
arkhangelsky

Categories:

Седьмой Отдел. Мамардашвили. К юбилею

Сегодня исполнилось бы 80 лет Мерабу Мамардашвили. И по совпадению обстоятельств, именно сегодня в 22.10 на Культуре выходит 7 эпизод документального сериала Отдел, в центре которого - именно Мамардашвили. Мы не делали портретную галерею, осознанно и категорично отказались от советского принципа "одна серия - один герой", с медленными протяжными интервью, но так получилось, что философская судьба Мамардашвили как бы потеснила основной сюжет, и его фигура оказалась в центре эпизода. Хотя, конечно, здесь не только он: и Гамлет Высоцкого, и карякинское Преступление и наказание, и много еще чего.

Ниже - моя статья к юбилею, опубликованная в Известиях. Во избежание недоразумений, оговариваю: я не возвращаюсь в газету колумнистом, по той простой причине, что невозможно толочь воду в ступе. 10 лет по 2 колонки в неделю - это прямая дорога к самоисчерпанию. Чувствуешь себя, как герой тюремного анекдота: входит в камеру новый заключенный, его просят рассказать анекдот. "353!" - Все: Нет, этот не смешной. "484" - Все: ха-ха-ха.
А что будет потом - увидим.

Мераб, внук Платона

Год 1981-й. Последний в гаснущем брежневском цикле. Время полного опустошения социума, эпоха перегруженности смыслами. В Институте психологии объявлен цикл публичных лекций известного грузинского философа (нет! не так: д. ф. н., ст. научного сотрудника Института философии АН Грузинской ССР) М. К. Мамардашвили. Про него в студенческой Москве ходят легенды; прижизненно признанный гений, настоящий Сократ, почти что ничего не пишет. Надо обязательно идти. Как ходили тогда на всех. На молодого Сергея Аверинцева, который, оглядев переполненную аудиторию, первым делом просил закупорить окно, а потом произносил своим сверлящим голосом: «Как человек уже пожилой…». На Юрия Михайловича Лотмана, изредка наезжавшего в Москву, чтобы с просветительской страстью поведать о салоне мадам Рекамье. На вдохновенно-соблазнительного Льва Гумилева, внешне схожего с сегодняшним Прохановым. На большегубого, глазастого, пылающего протуберанцами историка Натана Эйдельмана.
Актовый зал института набит битком. В зале – аспиранты, ученые, любопытствующие вроде меня, напряженно подавшись вперед, сидит Георгий Щедровицкий, всегда готовый умственно атаковать. На сцене – высокий, крутолобый, вальяжный человек в больших очках. Он кажется зрелым, пожившим; на самом деле – ему всего лишь пятьдесят один. Голос мягкий, обволакивающий, говорит негромко, никуда не торопясь. «Идет налево – песнь заводит, направо – сказку говорит…». И ты замираешь. Не потому что потрясен глубиной открывшегося смысла; тогда почему-то казалось: это запредельно сложно, хотя сейчас, включая диски с записью его публичных лекций о Канте, об античной философии, изумляешься предельной простоте. В то время впечатляли не идеи; изумляла речь. Она, сама по себе, как целебный бальзам, распаривала пробки в нашем закупоренном сознании.
Это была речь философа. Не советского или антисоветского, а философа как такового. Как говорил (и говорит) советский человек, независимо от взглядов? Целеустремленно. Соблюдая правило буравчика. Он должен высверлить в чужом сознании отверстие, куда заложит мысль, как динамит. Заранее готовую. Тугую, плотную. Темп речи может быть неспешным, по-партийному раздумчивым, а может - беглым и демократическим. Но установка одна: донести. А Мамардашвили читал автономно; он никого не убеждал, не вел за ручку. Более того, он, кажется, не знал заранее, что произнесется в следующую минуту. Формулировал некоторый тезис, замолкал, посасывая трубку, как будто вслушивался в эхо собственного голоса, обдумывал произнесенное, и делал следующий шаг.
Эти лекции ничуть не напоминали привычный лекторий, ничему не служили, ни культпросвету, ни историческому знанию. Они были опытом чистой рефлексии, окрашенной личным подтекстом; философской исповедью без намека на моралистическую проповедь; метафизическим исповеданием интеллектуальной веры. (На одну из лекций пунктуальный Мамардашвили опоздал, потому что во сне говорил с Декартом, и от напряжения у него горлом пошла кровь.) О твердыню Декарта он жестоко разбивал поверхностного Сартра, с которым внутренне спорил всю жизнь. Сартр сообщил о «смерти Бога», как информагентства сообщают о крушении поезда; Мамардашвили возражал: возьмем расхожую декартовскую мысль – «я мыслю, следовательно, я существую». И отнесемся к ней всерьез. Что значит - «существовать»? Это значит обладать сущностью. Кто обладает сущностью, то есть истинно существует? Абсолют. Что происходит с человеком, который не просто думает, но мыслит? Он приобщается к сущности, выходит на прямую, которая ведет его к Абсолюту. А если Бог и вправду умер, то получается, что мыслить невозможно?!
Этого Мамардашвили допустить не мог. Он полжизни потратил на то, чтобы из хорошего, умного, но простого горийского мальчика прорасти в настоящего мыслителя. То есть прорваться к собственной сущности и начать поистине существовать. Когда в 1949-м Мамардашвили поступил на философский факультет МГУ, с мировой философией юного грузинского студента связывало только имя дедушки, Платон. За плечами – никакого интеллектуального багажа; перенимать традицию не у кого. В памятном 1922 году из Петрограда в Штеттин «Обербургомистром Хакеном» отправили философов Франка, Бердяева, Трубецкого. Поездом Москва-Рига выслали Питирима Сорокина и Федора Степуна. На пароход «Пруссия» посадили Карсавина, Лосского и Лапшина. По особому решению ЧК выгнали Булгаковых — философа Сергея и толстовца Валентина. Расстрелян Густав Шпет, погибнет в лагерях Флоренский, в невельскую ссылку отправлен Бахтин… Да, были чудом уцелевшие честные марксисты – Михаил Лифшиц, фронтовики Ильенков и Зиновьев; да, уже вышел на свободу Алексей Лосев, да, преподавал в университете запуганный Валентин Асмус, но вокруг царило полное безмыслие и философское невежество. Характерный эпизод: когда один из самых известных сегодняшних философов, Неля Мотрошилова в середине 50-х пришла к тому же Асмусу и сказала, что хотела бы писать о Гуссерле, тот чуть не прослезился и ответил: сколько же лет я ждал, что кто-нибудь придет ко мне и предложит эту тему…
Конечно, оставался путь в библиотеку: цензоры не знали языков и в открытом доступе Пашкова дома, она же Ленинка, вплоть до сердины 60-х были книги западных мыслителей 20 столетия, позже убранные в спецхран. Но в том и дело, что гуманитарная традиция передается напрямую, от человека к человеку, из уст в уста; скольких выдающихся людей сгубило хаотическое чтение; голова распухает от лишнего знания, а толку чуть. Если бы Мамардашвили поспешил и вышел бы на публику раньше времени, он вполне мог превратиться в доморощенного мудреца, каких немало знает позднесоветская история. Почитаемые полуграмотными современниками, они экстатически изрекают банальности. Но не было бы счастья, да несчастье помогло; Мамардашвили невыносимо плохо писал; невнятно, тяжело. И поэтому не соблазнился преждевременной славой. Затаился в тени, стал неторопливо строить самого себя. Осознанно идя на компромиссы; выигрывая у слишком жестокой истории время, необходимое для накопления и роста.
Отсиживаясь в Праге, в журнале Проблемы мира и социализма, он учил языки и общался с европейскими философами; прячась в Институте международного рабочего движения, начитывал Пруста. Получив возможность приоткрыться, на краткий срок стал заместителем редактора «Вопросов философии» и подтянул к журналу всех, кого сумел – от Капицы старшего до Бахтина и Лихачева. Когда редакцию прихлопнули, опять ушел в укрывище, вернулся в Грузию, где тогда было много свободней, спокойней – и тише. Вообще, однокурсник Мамардашвили Юрий Левада назвал СССР «империей периферий»; в провинции у моря подчас можно было жить свободней и вольготней, чем в обескровленном центре.
Бодрый боец, пожалуй, скажет: что же он все время прятался? Почему не шел в атаку? На это можно возразить словами самого Мамардашвили, который говорил в одном из поздних интервью: «мы хотим перескочить через труд свободы, через бремя развития самого себя, но это невозможно. Нужно решиться на труд жизни, ибо только это и есть свобода; решиться в истории, в реальности, и в малых делах, и в больших. История есть драма свободы; там нет никаких гарантий, как нет и никакого самого по себе движущего ее механизма. Это драма свободы, где каждая точка окружена хаосом. Если не будет напряжения труда, то есть напряжения свободы, требующей труда, то ты с этой исторической точки падаешь в бездну, которая окружает все точки, и не где-нибудь там, в небе или под Землей, а здесь, на Земле. Поэтому и "царство Божие" – в нас самих, а не где-нибудь еще, во внешнем пространстве или в будущей отдаленной эпохе, и апокалипсис - это апокалипсис каждой минуты.»
А вот когда бремя развития самого себя было принято и прожито, когда труд свободы был им совершен, можно и нужно было выйти из тени. И встретиться лицом к лицу со следующим поколением. Которое хотело и ждало чужих готовых мыслей. А должно было получить прививку вольного сознания, имеющего цель в себе самом, не предъявляющего результатов, совершенно бесполезного, как непрактична всякая свобода. Такой прививки, кроме позднего Мамардашвили, никто нам дать не мог. Потому что в поколении, вызревшем до смерти Сталина, состоялись крупные историки философии, великие практические социологи и грандиозные теоретические методологи; тех, кто готов был плыть по вольному течению самокритичной мысли – почти что не было. Раз, два, и обчелся.
Еще одна – последняя цитата из Мамардашвили; это снова интервью, то есть изложение – чужое, но мысль его, сквозная и заветная. «Она, философия, – ни для чего и никому не служит, ни у кого не находится в услужении, и ею нельзя изъясняться, а можно лишь жить, пытаясь в терминах и понятиях философии объединять какие-то отрезки (иначе необозримые и неохватные) своей судьбы.»
Разумеется, Мамардашвили не мог избежать соблазнов (хорошо: издержек) популярности; многие ли из его студентов ВГИКа понимали, что он говорил? Многие ли журналисты, которые в конце 80-х растащили его на цитаты, догадывались, с кем имеют дело? Но это все цена вопроса. Во-первых, некоторые – понимали; молодой Сокуров даже снял короткометражку «по мотивам» аудиозаписей Мамардашвили; во-вторых, и не догадываясь, кто перед ними, журналисты в силу профессиональной привычки разносить пыльцу, поневоле занимались опылением.
И в итоге мы имеем в истории отечественной мысли фигуру, на которую легко оглядываться: она видна издалека. Вы не приблизитесь к Мамардашвили; он всегда держал дистанцию. Вы не найдете у него полезных мыслей, которые можно затвердить, как катехизис. Вы просто получаете ориентир. Замеритель масштаба. Маяк. По которому легко сверяться, отправляясь в собственное плавание.
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 90 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →